... Долгие, мучительные вечера на веранде ее дома, когда тени от
виноградных лоз падали на ее лицо, делая его неузнаваемым, Томс пытался
объясниться со своей возлюбленной. А так как он не мог позволить себе
выражать свои чувства избитыми фразами, то речь его получалась довольно
цветистой.
- Я чувствую к тебе то же, - говорил он, - что звезда к своей планете.
- О, как величественно, - отвечала она, польщенная сравнением столь
космического масштаба.
- Нет, не так, - поправился Томс. - То, что я испытываю к тебе, гораздо
выше, больше. Вот, послушай, когда ты идешь, ты похожа на...
- На кого, милый?
- На выходящую на просеку олениху, - хмурясь, отвечал Томс.
- Как симпатично!
- При чем здесь симпатично. Мне хотелось выразить присущую юности
некоторую нескладность, угловатость движений...
- Но, дорогой, - возразила она. - Я вовсе не нескладна. Мой учитель
танцев...
- Нет, ты меня не поняла. Я имел в виду не просто нескладность, а
такую, которую...
- Я все поняла, - заверила она.
Но Томс знал, что это было неправдой.
С гиперболами пришлось покончить. Вскоре он пришел к тому, что ему
нечего было сказать Дорис, потому что все известные слова даже отдаленно
не напоминали то, что он чувствовал.
В их разговорах стали возникать неловкие, напряженные паузы.
- Джефф, - настаивала она, - скажи что-нибудь.
Томс пожал плечами.
- Даже, если это не совсем то, что ты думаешь.
Томс вздохнул.
- Пожалуйста, - взмолилась она, - ну хоть что-нибудь, только не молчи.
Я так больше не могу.
- Вот, черт...
- Да, - встрепенулась она, и лицо ее оживилось.
- Нет, я не то хотел сказать, - выговорил Томс, погружаясь в мрачное
молчание...
