"
"Ты прав, -- ответил второй, -- у одних все, у других --
ничего. Вокруг одна ложь, и все, кроме горя, делится
несправедливо...
А я не умею. Я ночью сплю.
Голубой Бантик торопливо повел их, и они пошли по грязным переулкам,
прилегающим к гавани. Из окон и дверей выглядывали негритянские рожи...
...
«Жалуется, что ли? - соображала барышня, вслушиваясь в звук и не
улавливая связи слов. - Врёт, наверно...»
Остановились у высоких ворот пред серым домом без огней в окнах;
барышня толкнула рукою калитку, в тёмной дыре под воротами кто-то
завозился, закашлял и сказал хрипло:
- Черти носят...
- Трущоба, - пробормотал мужчина, выпустив руку барышни и вытягивая её
вперёд, но тотчас споткнулся и схватил барышню за плечо.
- Не надо падать, - сердито посоветовала она, ускользнув из-под его
руки, открыла дверь в стене, под ноги ей легла полоса серого света, она
нерешительно потопталась на нём и, сказав: «Ну?» - вошла в узкий коридор с
дверями направо и налево, как в тюрьме.
Из серой стены выпрыгнул лысый старичок в очках, с папиросой,
воткнутой в грязную бороду, уставился на них стеклянными глазами, вытирая
ладони рук о ляжки.
- В рубль? - спросила барышня.
- Что?
- Комнату.
- Получше, - тихо сказал мужчина.
Тогда старик лягнул ногою дверь сзади себя и проговорил детским
голосом:
- Три целковых. Что подать - лимонаду, чаю?
- Чаю, - приказала барышня.
Вспыхнул холодный белый огонь, осветив маленькую комнату с диваном,
двумя креслами, столом, широкой кроватью у стены и умывальником.
- Грязновато, - сказал мужчина, сняв шляпу.
- Дороже - нет, - отозвалась барышня. С этим человеком не хотелось
говорить, и в то же время он возбуждал желание сказать ему что-нибудь
обидное.
Вот он снимает мохнатое пальто, украшенное серебряным инеем тумана, и
бормочет, раздражая:
- Здесь пахнет старым одеялом и бараниной...
