Так
слушайте. В прошлом году здесь было, конечно, так же пусто, как и сейчас:
тот же самый господин из Милана целыми днями ловил рыбу, а..
какой-нибудь миле от кухонной двери
Эдмондса; попросту говоря, подпольно ведет, ибо ему не надо было объяснять,
что сделал бы Зак Эдмондс или его сын Карозерс (или сам старик Каc Эдмо..
Могу сказать, как называется роман и
между какими страницами был заложен листок, но вряд ли это важно, - Кремер
встал и передал листок Вульфу. - Взгляните...
Профессор Челленджер пребывал в прескверном расположении духа.
Взявшись за ручку двери, я замер в нерешительности перед его кабинетом и
услышал нижеследующий монолог; слова гремели и отдавались по всему дому
- Да, я говорю, что вы второй раз ошиблись номером. Второй, за одно
утро! Вы что, воображаете, будто какой-то идиот на другом конце провода
может отвлекать ученого от серьезной работы своими назойливыми звонками Я
не потерплю этого! Алло, сию же минуту пошлите за управляющим вашей
бездарной телефонной лавочки! А, вы и есть управляющий! Так почему же, в
таком случае, вы не управляетесь Да, разумеется, вы управились с тем, что
позволили отвлечь меня от дела, - дела, важность которого вашему уму не
дано понять! Я желаю связаться с главным распорядителем. Что, его нет
Этого и следовало ожидать! Я отдам вас под суд, сэр, если подобное
повторится! Ведь наказали же горластых петухов. Да, это я добился их
осуждения. Наказали петухов, а с какой стати терпеть дребезжание телефона
Все ясно. Извинение в письменном виде Очень хорошо. Я рассмотрю его.
Доброго утра!
Именно после этих слов я отважился переступить порог. Безусловно,
время я выбрал не самое удачное. Когда Челленджер положил телефонную
трубку, я очутился не перед профессором -передо мной был разъяренный лев!
Его огромная черная борода топорщилась, могучая грудь негодующе
вздымалась. Он окинул меня с головы до пят взглядом надменных серых глаз,
и на меня обрушились последствия его гнева.
- Проклятые лентяи! За что только этим негодяям деньги платят! -
загремел он. - Мне было слышно - они смеялись, когда я излагал им свою
вполне справедливую жалобу. Это заговор, дабы докучать мне! А теперь, юный
друг, еще и вы явились сюда, чтобы довершить бедствия злополучного утра.
Вы здесь, позвольте узнать, по собственной воле, или же ваша газетенка
отправила вас заполучить у меня некое интервью Как у друга, у вас,
разумеется, есть привилегии, но как журналист - можете убираться!
Я лихорадочно шарил в кармане в поисках письма от Мак-Ардла, но тут
профессору на память пришел еще новый повод для недовольства. Огромные
волосатые руки его рылись в бумагах на столе и наконец извлекли оттуда
газетную вырезку.
- Весьма мило с вашей стороны упомянуть обо мне в одном из ваших
последних литературных опусов, - сказал он, негодующе потрясая передо мной
листом. - Это было в каких-то дурацких замечаниях касательно останков
ископаемого ящера, недавно обнаруженных в соленгофских сланцах. Вы
начинаете абзац со слов Профессор Дж. Э.Челленджер, принадлежащий к
величайшим умам современности...
- И что же, сэр - осведомился я.
... Сережа заметил его беспокойство уже под самым перевалом: Мартемьянов стоял возле серого кривого дуба и, в волнении обламывая кусты вокруг, ковырял пальцем какую-то старинную ржавую засечку; через минуту его солдатская шапка и порыжевшая от солнца спина мелькали где-то далеко от тропы.
- Интересуется, - равнодушно сказал Боярин.
Пождав Мартемьянова и не дождавшись, они вдвоем взошли на перевал, на солнечный счастливый юр, и море раскрылось перед ними, оранжево дымясь.
Горный отрог распадался тут на множество мелких отрожков, несших к морю зубчатые стены лиловых хвойных чащ. И до самого моря, все расширяясь и расцветая, стлались промеж них душистые пади, распадки, полные яркой зелени - дубовой глянцевой плотной листвы, красноватых кленов, тисов, орешников; внизу, вдоль реки, вилась кудрявая верба, исходящая пушистым розовым семенем; цвела черемуха; березовые девственные рощи, волнуясь и блистая корой, толпились по опушкам солнечных лугов, по лугам неслышно бродили облачные тени.
На ближней стороне залива в виде удлиненной подковы Сережа с трудом различил какие-то едва проступающие сквозь кусты строеньица: игрушечную колокольню, пакгаузы.
- Пост святой Ольги, как называли ранее, - пояснил Боярин. - С семнадцатого году город считается. Только какой уж там город: там и домов-то - раз, два, и обчелся...
