Артур Конан Дойл. Случай с переводчиком

     За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах. От такого умалчивания еще больше усиливалось впечатление чего-то нечеловеческого, которое он на меня производил, и временами я ловил себя на том, что вижу в нем некое обособленное явление, мозг без сердца, человека, настолько же чуждого человеческих чувств, насколько он выделялся силой интеллекта. И нелюбовь его к женщинам и несклонность завязывать новую дружбу были достаточно характерны для этой чуждой эмоциям натуры, но не в большей мере, чем это полное забвение родственных связей. Я уже склонялся к мысли, что у моего друга не осталось в живых никого из родни, когда однажды, к моему большому удивлению, он заговорил со мной о своем брате.
     Был летний вечер, мы пили чай, и разговор, беспорядочно перескакивая с гольфа на причины изменений в наклонности эклиптики к экватору, завертелся под конец вокруг вопросов атавизма и наследственных свойств. Мы заспорили, в какой мере человек обязан тем или другим своим необычным дарованием предкам, а в какой -- самостоятельному упражнению с юных лет.
     -- В вашем собственном случае, -- сказал я, -- из всего, что я слышал от вас, по-видимому, явствует, что вашей наблюдательностью и редким искусством в построении выводов вы обязаны систематическому упражнению.
     -- В какой-то степени, -- ответил он задумчиво. -- Мои предки были захолустными помещиками и жили, наверно, точно такою жизнью, какая естественна для их сословия. Тем не менее эта склонность у меня в крови, и идет она, должно быть, от бабушки, которая была сестрой Верне [1], французского художника. Артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы.
     -- Но почему вы считаете, что это свойство у вас наследственное?
     -- Потому что мой брат Майкрофт наделен им в большей степени, чем я.
     Новость явилась для меня поистине неожиданной. Если в Англии живет еще один человек такого же редкостного дарования, как могло случиться, что о нем до сих пор никто не слышал -- ни публика, ни полиция? Задавая свой вопрос, я выразил уверенность, что мой товарищ только из скромности поставил брата выше себя самого. Холмс рассмеялся.
     -- Мой дорогой Уотсон, -- сказал он, -- я не согласен с теми, кто причисляет скромность к добродетелям. Логик обязан видеть вещи в точности такими, каковы они есть, а недооценивать себя -- такое же отклонение от истины, как преувеличивать свои способности.

Страницы: (15) : 123456789101112131415

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...


Письмо первое

      Вы говорили мне: "Величие моей страны поистине бесценно. И все, что способствует ему,-- благо. В мире, где уже ничто не имеет смысла, те, кому, подобно нам, молодым немцам, посчастливилось обрести его в судьбе своей нации, должны принести ему в жертву все до конца". В ту пору я любил вас, но уже эти слова поселили во мне отчуждение. "Нет,-- возражал я вам,-- не могу поверить, что необходимо все подчинять цели, к которой стремишься. Есть средства, которые извинить нельзя. И мне хотелось бы любить свою страну, не изменяя в то же время и справедливости. Я не желаю родине величия, достигнутого любыми средствами, замешенного на крови и лжи. Нет, я хочу помочь ей жить, помогая жить справедливости". И тогда вы мне сказали: "Значит, вы не любите свою родину".
      С тех пор прошло пять лет, все это время мы не виделись, но могу с уверенностью сказать, что не было ни одного дня за эти долгие годы (такие короткие, такие молниеносные для вас!), когда я не вспоминал бы эту вашу фразу: "Вы просто не любите свою родину!" Когда сегодня я размышляю над этими словами, сердце сжимается у меня в груди. Да, я не любил ее, если "не любить" означает осуждать все, что несправедливо в любимых нами вещах, если "не любить" -- значит требовать, чтобы любимое существо достигло того наивысшего совершенства, какого мы для него жаждем. Пять лет назад многие во Франции думали, как я. Но иным из них пришлось взглянуть в двенадцать пустых черных зрачков немецкой судьбы. И эти люди, которые, по вашему мнению, не любили свою отчизну, сделали для нее неизмеримо больше, чем вы -- для вашей, даже будь вам дано сотни раз пожертвовать для нее жизнью...

Альбер Камю (Albert Camus)   
«Письма к немецкому другу»

Биография

Произведения

Музей

Статьи

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Гостевая