Точнее, был выбит из привычной колеи. И в первую очередь из за того, что три последних дня слишком много пил, причем в силу необходимости, а не в удовольствие.
Дело в том, что коми..
Точно ржавая сталь
прозвенела резко, но тускло. Сонпольев нервно дрогнул. Огляделся. Никого не
было в комнате. Он сел в кресло, хмуро смотрел на стол, заваленный книгами
и бумагами и ждал...
На
нашей стороне орали во всю глотку - собралась вся школа, кроме меня, - а
на их стороне что-то вякали: у приезжей команды народу всегда маловато...
Мистер Шерлок Холмс всегда придерживался того мнения, что мне следует
опубликовать поразительные факты, связанные с делом профессора Пресбери,
для того хотя бы, чтобы раз и навсегда положить конец темным слухам,
которые лет двадцать назад всколыхнули университет и до сих пор
повторялись на все лады в лондонских научных кругах. По тем или иным
причинам, однако, я был долго лишен такой возможности, и подлинная история
этого любопытного происшествия так и оставалась погребенной на дне сейфа
вместе с многими и многими записями о приключениях моего друга. И вот мы,
наконец, получили разрешение предать гласности обстоятельства этого дела,
одного из самых последних, которые расследовал Холмс перед тем, как
оставить практику. Но и теперь еще, делая их достоянием широкой публики,
приходится соблюдать известную сдержанность и осмотрительность.
Как-то воскресным вечером, в начале сентября 1903 года, я получил от
Холмса характерное для него лаконическое послание: "Сейчас же приходите,
если можете. Если не можете, приходите все равно. Ш. X.".
У нас с ним в ту пору установились довольно своеобразные отношения.
Он был человек привычек, привычек прочных и глубоко укоренившихся, и одной
из них стал я. Я был где-то в одном ряду с его скрипкой, крепким табаком,
его дочерна обкуренной трубкой, справочниками и другими, быть может, более
предосудительными привычками. Там, где речь шла об активных действиях и
ему нужен был товарищ, на выдержку которого можно более или менее спокойно
положиться, моя роль была очевидна. Но для меня находилось и другое
применение: на мне он оттачивал свой ум, я как бы подстегивал его мысль.
Он любил думать вслух в моем присутствии. Едва ли можно сказать, что его
рассуждения были адресованы мне - многие из них могли бы с не меньшим
успехом быть обращены к его кровати, - и тем не менее, сделав меня своей
привычкой, он стал ощущать известную потребность в том, чтобы я слушал его
и вставлял свои замечания. Вероятно, его раздражали неторопливость и
обстоятельность моего мышления, но оттого лишь ярче и стремительней
вспыхивали догадки и заключения в его собственном мозгу. Такова была моя
скромная роль в нашем дружеском союзе.
Прибыв на Бейкер-стрит, я застал его в глубоком раздумье: он сидел в
своем кресле, нахохлившись, высоко подняв колени, и хмурился, посасывая
трубку. Ясно было, что он поглощен какой-то сложной проблемой. Он знаком
пригласил меня сесть в мое старое кресло и в течение получаса ничем более
не обнаруживал, что замечает мое присутствие. Затем он вдруг встряхнулся,
словно сбрасывая с себя задумчивость, и с обычной своей иронической
улыбкой сказал, что рад вновь приветствовать меня в доме, который когда-то
был и моим.
...
За него дрожу, как за зеницу глаза,
чтоб конфетной не был красотой оболган.
Голосует сердце - я писать обязан
по мандату долга.
Вся Москва. Промерзшая земля дрожит от гуда.
Над кострами обмороженные с ночи.
Что он сделал? Кто он и откуда?
Почему ему такая почесть?
Слово за словом из памяти таская,
не скажу ни одному - на место сядь...
